Homo Anonymous


Догадался, проклятый! 
Всегда был смышлен, – злобно ухмыльнувшись
 совершенно в лицо финдиректору, проговорил Варенуха

Михаил Булгаков

Фильм про Чапаева появился в 1934 г. Происходящие в нем события вполне вписываются в канву и неписанные правила всего последующего советского кинематографа, описывающего некую сильно облагороженную реальность, не существовавшую никогда на самом деле. О реальности настоящей, взаправдашней, "реальной" можно догадаться лишь по косвенным признакам. Вроде подчеркнуто уважительного отношения бойцов к командиру, пользующимся у них огромным авторитетом, а командира, в свою очередь, - к командарму и т.д. Если раскрывать данную матрешку в таком ракурсе, то фильм заканчивается значительно раньше, чем Чапаев тонет, а экран - гаснет. Апофеоз фильма - это признание авторитета комиссара, отношения с которым у Чапаева, поначалу, как-то не складывались. С учетом данного обстоятельства, отсутствие у фильма хэпи-энда по-своему логично. 

С точки зрения идеологии, Чапаев вовсе не главный, а второстепенный герой. Узнать которого легко благодаря "кинемам" - такой недогерой должен хотя бы немного поесть перед камерой, допустить неопрятность в одежде и косячки в отношениях с окружающими, его должны ранить, после чего все с ним становится ясно уже окончательно. Просветлев сознанием напоследок до надлежащего морально-этического уровня, он обязан отправить настоящего главного героя подальше от того самого, опасного места, где получают смертельные ранения. Главный же герой должен не хлопать ушами, а более-менее убедительно поколебаться перед камерой, дабы потом уйти. Не валяя при этом Петьку. Ибо судьба революции и спасение человечества важнее, чем спасти товарища. 

Чапаевский комиссар, типа Фурманов, дисциплинированно удалился со сцены, по воле высших богов, еще до того, как началась драма. Оставив заместо себя наспех вырезанного из картона второстепенного героя третьего сорта свежести восприятия, судьба которого зрителю глубоко безразлична. Степень безупречности поведения Фурманова достигает 100%, а Чапаева - только 99. Все справки, аккуратно пробитые пулями с поля боя так, чтоб текст читался, и характеристики с круглыми печатями - приложены самим же комиссаром. Он получается главным героем картины по той же причине, по которой 100 больше чем 99.

Чапаев - гениальный вождь-самородок второго уровня. Перед ним открыты все должности, кроме руководства объединенными вооруженными силами человечества (по причине невладения языками всех народов мира). И для занятия которой комиссаром и его друзьями уже, видимо, подобрана другая кандидатура, более компетентная в вопросах языкознания. 

Полководческий авторитет Чапаева подкреплен тем, что он брат солдату. С ним можно попить чаю вечером после очередного победоносного боя. Помимо того, что он солдату товарищ, он ему еще и отец. Способный пожурить за брошенную в бою винтовку. Смыслом и интонациями Чапаев-Бабочкин играет не хуже переводчика Пучкова, восполняя недостающее жестами, мимикой, форматом одежды и попавшимися под руку предметами не хуже, чем это проделывает актер Нагиев. 

Однако, Чапаев не только авторитет, но еще и "авторитет". Способный, при подходящих обстоятельствах, разобраться с претендующим на его власть над полком так, что комиссару даже подпись под списком не придется ставить, марая при этом свои святые руки перед лицом истории - то есть зрителя. То есть - нас с вами. Всматривающихся в мелькающие перед нами расфокусированные и пищащие кадры, пытающихся угадать и восполнить недостающее для полного понимания культового феномена давно минувшей эпохи. С рассосавшимися в культурно-временном пространстве атрибутами, артефактами и лишними, никому ненужными архивными документами, которых, наверное, никогда и не было вовсе. Ибо предполагать обратное, во-первых, ненаучно. Ну и, во-вторых, там. Чего-то еще. Историки, короче, знают.

Если для убеждения подсознания в очередной по счету правде нужны какие-то там, - любые - эмоции, то вражда и борьба, - не важно кого и с кем, - это отмычки, подходящие к любому замку. Пулеметы строчат не просто так. Твоего товарища ранят. И полезешь его спасать. Никуда не денешься. Немигающий глаз циклона, в котором царит мир и покой, зачем-то уставился прямо на тебя: c добрым утром, милый город. Сердце родины моей. Холодок бежит за ворот, а в ушах - звенит сильней. Ведь и вправду, как-то просыпаешься. Или активизируешься что-ли. Правы, наверное, этологи.

Мем - это наиболее компактный и экономичный способ передать знакомую эмоцию, но когда речь заходит о прошлом, минимальной единицей культуры становится роман типа "Война и мир" или фильм типа Чапаев. Дробить его на более мелкие части без потери чего-то весьма и весьма неуловимого, но очень существенного, как и в случае с интернет-мемом, не получается. Коммунистический миф горит в фильме на максимальной мощности накала, пытаясь прожечь ветхую пленку насквозь. Но мелких деталей все равно не разобрать. История с Чапаевым не заслуживала бы отдельного разбора, ибо сводится к комплексу историй про гоблина и физрука. Пропускаемыми через сознание на порядок лучше. Интересен же Чапаев тем, что канонический ветхозаветный образ из социалистических святцев стал предметом анекдотов про Василия Ивановича сотоварищи, то есть мемом доинтернетной эпохи. 

Однако подвиг есть подвиг. Может, даже, он был нужен. Всерьез шутят над этим только совсем уж глупые люди. Которых, впрочем, развелось немало. Выразив, числом написанных букв, свое уважение, перейдем к другому примеру, где причины такого загадочного перерождения культурного феномена в серию анекдотов отследить чуть проще. Чапаев - свободен, Штирлиц - останьтесь. Разговор пойдет про Homo Anonymous - человека, успешно затерявшегося в толпе на него похожих. По форме. Архетипически опасной. С черепами, костями и прочими красивыми орлами. Цветом - в самый раз подходящим для присутствия, например, на панихиде.

Штирлиц также совершает подвиг, но особого рода - сопряженный с предательством своих непосредственных партайгеноссе в пользу территориально удаленных от него товарищей по партии. Формат подвига не столько физический, сколько интеллектуальный. Переосмысленный, однако, в народном сознании как подвиг лингвистический. С равной степенью убедительности, серию анекдотов про штирлица-мюллера в целом можно понять взаимоисключающим образом. Скажем, как то, что в социальной психологии иногда называют "радостью обманщика". Возникающей по поводу того, как легко, оказывается, было водить за нос, при помощи одних только слов, недалеких фашистов. 

Другой вариант прочтения того же самого - насмешка над самим разведчиком, который, видимо, всерьез полагает, что бегемоту удастся спрятаться-замаскироваться в помидорах, если у него красные глаза. Исходящая от тех людей, в памяти которых не остыло то, как в тюрьму можно было угодить не только и не столько за то, что сказал вслух. А за то, о чем мог тайно ото всех подумать - причем, чисто гипотетически. Подумать - в силу заведомо дурных склонностей типа неверного происхождения, зафиксированного анкетой. Что не совсем понятно, ибо с анкетой-то у Штирлица, как известно все ОК. Где же и кто же на самом деле был тот ловкий, как уж на сковородке, прототип героя, когда надо было защитить родину не языком, тоже до конца так и не ясно даже сейчас.

Поймать и выразить эмоционально дух времени - главный секрет успеха фильма или сериала, всерьез претендующего на статус культового. То, что было на самом-то деле, все и так примерно, но знают. Красивая сказка на ту же тему востребована гораздо больше. Особенно, если сказка ложь, да в ней намек.

Анонимен и всесилен. Ничем не ограничен. Имеет высокие мотивы для весьма и более чем неблаговидных поступков. Совершает их - вовсе не в силу испорченности. Он несет эстетично службу, выполняет долг, надев черное и обтягивающее, предавая всех вокруг. Отважно рискуя, совершая вроде как подвиги, по сути, находится в абсолютной безопасности, увеселяет себя экстримом под чутким присмотром сценариста. Ловко избегает ответственности. Противовесы давно куда-то улетели. Любая гадость - она для спасения человечества. Он имеет доступ к секретной информации. Мог бы служить в разведке. Выставляет других в ложном свете, в то время как кинопленка послушно фиксирует его в красивых позах и только в лучшие фрагменты жизни. Обладает чуть ли не божественной властью, свергая сильных мира сего (они нехорошие). Пользуется всенародной любовью. Рекламирует всегда, по сути, один-единственный образ жизни а ля америка, хотя блюдет и чтет. Имеет высокий уровень потребления и мало загруженн повседневной, однообразной работой. Которая, тем не менее, его красиво утомила. Самое страшное, что может с ним случиться - лишат анонимности. Кому и зачем он, такой, станет нужен? 

Как профессиональный лжесвидетель.

Кто это? Конечно же, это Штрилиц, а точнее - Гай (Guy) Фокс, который, во-первых, и не предатель никакой вовсе, бла-бла-бла, а еще точнее - homo anonimus. Человек реальной или виртуальной толпы, который, в конечном итоге победит и Чапаева, и Физрука, и любого другого, кто осмелится над нею возвыситься слишком надолго. Но - и воспоет, если поручат, любую "трагедь" тем лучше, чем больше в ней повинен в рамках братократии, в составе крато-братии. Маленький, незаметный, даром никому не нужный Он идеологически обездоленно сидит в каморке сисадмина в гоголевской шинели. Читая вашу электронную переписку и изучая кэши бразузеров - в тщетной надежде отыскать там ссылки на порносайты, на которых еще, почему-то, не побывал. Потому что - нетократия. 

Или чинно восседает за столом, покрытым красным кумачом, где единогласно голосует на голосовании, глубокомысленно выбирая изо всех возможных кандидатов единственного, поскольку других-то и нет. Потому что - демократия. 

За Ним есть, всегда есть грешок. Что и заставляет ходить Его туда, куда Он ходит регулярно. И все про это знают, старательно отводя глаза в сторону, в очередной раз встретив Его на Его пути, пролегающего на этаж, где находится 1 отдел. Потому что Он - не шпион. Нет и никогда. Он - всегда Разведчик.

Социальная психология прекрасно справляется с описанием однотипных внешних проявлений поведения людей в безликой толпе. Почти не затрагивая вопроса о том, что каждый из них считает себя при этом индивидуальностью. Которая, загадочным образом, раскрывается тем ярче, чем выше накал первобытных эмоций в толпе физической, чем однообразнее становится, на самом-то деле, поведение составляющих ее людских винтиков и молекул. Толпа, однако, бывает еще и виртуальная. 

Толпа может быть виртуальной и состоять из изолированных фракций, наглухо закрытых от внешнего мира меньшинств. Которые тоже не могут слишком долго обходиться без оправдывающей их действия идеологии, пытаются ее изобрести сами и охотно позаимствуют уже готовое, качественно сделанное мировоззренческое решение, поданное под эмоциональным соусом. С их стороны существует социальный заказ на эмотивную "пере-сборку" действительности под их специфические технические требования и иную аксиоматику, происходящую и изготавливаемую в виртуальном мире сериала, медленно набирающем свою убойно-комлиментарную силу от серии к серии. Если меньшинства становятся виртуально-разрозненным большинством, то такой заказ приобретает силу императивного требования к деятелю культуры, желающему стать действительно популярным. Новая сборка операционной системы должна быть не абы какой, а качественной, чтобы можно было запускать дедуктивный метод и начать играть в шерлоков холмсов всей толпой. 

Домик требуется настоль уютный, чтобы моллюск сам захотел туда залезть, дабы не строить примерно то же самое самому. Соответствие должно быть эмоциональное и соответствие должно быть логическое, снимающее накопившиеся кое-где у нас кое у кого эмоционально-когнитивные противоречия, после чего кино начинают смотреть долго, упорно и много раз. На его артефакты, заученные населением под пивко (типа водка) у телевизора и наизусть, можно начинать ссылаться так, как если бы они были реальными. Это экономично, ибо всем известно. В отличие от того, что там именно понаписано в миллионах томов ленинской библиотеки. 

Создавать новые виртуальные объекты в массовом сознании - вещь трудоемкая. Но раз уж это случилось, то они становятся частью культурного кода, на них можно ставить ссылки, помогать себе ними в ходе трудного разговора, намекать или наоборот - говорить так, чтобы кому не надо, те б и не поняли. Можно начинать разговаривать штирлицами и мюллерами. Если виртуальная структура попадает в социальные стратосферы, то не использовать ее никак - попросту неэкономично.

Приняв пару-тройку комплиментарных объяснений происходящего на экране, а, заодно, и в реальности, дальше глотают выгодные для себя любимого факты уже не жуя и целиком. Всю мыслительную работу по управлению ассоциативным рядом уже проделал талантливый режиссер типа сценарист. Если с ним согласишься, то получишь бонус - не надо думать самому. Можно не проверять - все у него более-менее логично и взаимосвязано. Рассказ идет про одно, но истолковывается приятным зрителю способом - совсем другое. Какие уж тут, к черту, волки. 

Культовый фильм становится сном нации. Рождающим штирлицев и плодящим джентльменские наборы полюбившихся фраз из кинолент - для тех, кого тянет дополнительно погрезить еще и наяву, досмотреть там дополнительную пару серий. Фраз - выполняющих роль знаков указателей на виртуальный мир, которого не было на самом деле. Для кого-то, может, анекдот про штирлица - это просто посмеяться. А для кого-то - осколок виртуального счастья. Сна, в котором сбылись мечты, о которых вслух лучше не рассказывать.

Главным техтребованием к типовому главному герою 60-х было быть фотогеничным, побеждать врагов и многозначительно молчать на камеру в промежутке между киногеничностью и победами - так, как если бы его до глубины души потряс и перепахал своею новизной свежий роман Хэмингуэя, напечатанный издательством Прогресс. Причем молчание перед камерой было, при всем при том пожалуй, главным и могло с лихвой восполнить все остальное, явно герою недостающее. Поскольку недоделанную до конца работу актера привычным движением натруженного воображения, взваливал на себя зритель - словно рюкзак перед турпоходом. Прикинуть такого вот молчуна на себя особенно легко. Ведь, по рзелульаттам илссеовадний одонго анлигйсокго унвиертисета, не иеемт занчнеия, в кокам пряокде рсапожолены бкувы в солве. Галвоне, чотбы преавя и пслоендяя бквуы блыи на мсете.

На самом-то деле, некоторые особо продвинутые эксперты считают, что Штирлица послали в тыл врага с единственной целью - не разлагать своим "загадочным" поведением мужиков, отдающих свои жизни на фронте, - пачками, - после каждого очередного глубокомысленного приказа из центра. Где должен быть командир? Кривляться в тылу врага? Работать там головой и язычком? Это вряд ли. Впереди он должен быть. И на лихом коне. Данные эксперты считают именно так.

Вредоносная идея прославить в романах и сценариях будни разведчиков исходила от одного из брежневских карманных генералов. Она в чем-то сродни рассказать трудящимся массам про изнанку работы паталогоанатома. Труд которого тоже нужен и уважаем как и всякий другой. Но для обнародования не предназначен изначально. Если только не ориентироваться на мультфильмы для детей типа “Труп невесты”. Способные в момент снести крышу любому взрослому. Детям, правда, ничего-так. Смотрят. Впрочем, им, в отличие от нас, и корью можно поболеть, а потом выздороветь. Что ребенку идет на пользу - убивает взрослую лошадь. Поэтому на детское-народное экспертное мнение мы тут не ориентируемся. Ибо и свое имеем тоже.

Дух эпохи застоя таков, что на полку чуть не ложится фильм "Обыкновенный фашизм" режиссеру которого главный идеолог страны задал сакраментальный вопрос: "За что вы нас так не любите?". Притом, что спорным это кино не могло быть по определению - ведь оно же, блин, документальное. Число желающих жить хорошо, говорить - одно, иметь в виду - противоположное, а делать - противоположное этому противоположному, достигло тогда рекордной отметки и продолжало расти дальше. Патриотизм – это последнее, к чему прибегают для своей защиты. В тех случаях, когда серия противозенитных маневров не помогла или "меньшевиком" была допущена явная ошибка словесного пилотирования.

Разбирая художественный фильм "17 мгновений весны", критики указали на то, что впервые в советском кино члены нацистской партии Германии были показаны как самые обычные люди. Понятные. Простые. Ну вот прямо как те, кого встретишь на улице, в подъезде или на работе. Никто не отрицает высоких художественных достоинств кинолент типа "свой среди чужих и наоборот". Притом, что художественным они могли и не быть вообще. Но вот появиться - были обязаны. Как только это произошло, особо удачный фильм был немедленно всосан и жадно обглодан истомленным массовым сознанием вплоть до десятистепенного значения персонажей, пару раз мелькнувших в кадре. 

Штирлиц - патриот до мозга костей, отдавший родине все, вплоть до регулярной половой жизни в силу особенных, не от него зависящих обстоятельств. Во время просмотра тревожит страшное подозрение о том, что герою, на самом-то деле, нужны все эти особенные обстоятельства, а если их вдруг не будет, то он сделает все от него зависящее, чтобы они вновь вокруг него возникли - по заданию центра. А иначе - кому он, такой красивый, будет нужен? Секс-символ этот. Эпохи развитого словоблудия. Вот даже хорошо, получается, что в СССР фактически запрещали религию. А то и тут штирлицы, наверняка, были бы первыми, создав свое лобби.

Впрочем, страшные подозрения - вещь сугубо индивидуальная, потревожившая от силы какой-то, жалкий, десяток-другой миллионов зрителей. Еще сотня миллионов посмотрела фильм просто - с удовольствием. Однако осадочек-то, видимо, остался. Именно поэтому есть фильмы - просто про разведчиков, которых много. А есть - про Штирлица, который один в своем роде. Ну, того самого. Про которого еще, знаете, анекдоты рассказывали как и про Василия Ивановича. В эпоху массовой инверсии ценностей. Может помните?

Если короче, то надо бы все-таки заставить себя досмотреть весь этот парад манер вплоть до 17-го мгновения. Чем там закончилось? За Штирлица опасаться особо нечего, а вот победил-то кто? Неужели все-таки наши?

Да вот только - надо ли? Так себя мучать. Уж лучше - опять про Чапаева. В черно-белом варианте. Original типа genuine. Хоть смысл есть какой-то. Может он, еще, выплывет. I’m talkin' about friendship. I’m talkin' about character. I’m talkin' about — hell, Leo, I ain’t embarrassed to use the word — I’m talkin' about ethics. Причем - олвиз. О звездном, короче, небе и моральном законе, а не обо всей этой приторной придуманной героически-липкой швали в черном, использованной в качестве одноразовой прокладки под трещащий по всем швам, разваливающийся советский социум. Просто посмотрев на которую, уже хочется глаза помыть. 

Может быть, в насквозь искусственном советском мирке все эти фокусы с героями соцтруда, которые ничего не делали, духовными лидерами, которые ни во что не верили и боевыми офицерами, которые никогда не воевали, прокатывали незамеченными. И даже шли на ура. Котировались как драгоценные жемчужины культуры. Сегодня же все тоже самое - попросту оскорбляет сознание, режет глаз и сворачивает уши в трубочку, словно мастерский вокализ а ля трололо.

Реальная жизнь устроена на порядки сложнее. И фильм про штирлица, наверное, - хороший, и актеры с режиссером - незаурядные, и шпионы-разведчики тоже кое где у нас порою все еще бывают нужны для борьбы с еще более худшим, чем они сами, общественным злом. Да и советская система была - так себе. Вот только рост цивилизованности подразумевает не популяризацию, а постепенное определение и вымывание подобным способом натренировавшихся преуспевать особей из системы человеческих коммуникаций, ибо они с нею, в общем-то, несовместимы. Поскольку в дикой природе обычно паразитируют на ней в сугубо в личных целях. Замаскированных в рамках социума чисто словесным образом. Впрочем, и паразиты тоже зачем-то нужны. Паразитологи, короче, знают.

Штрилицы дают повод порассуждать наедине с самим собою о некоторых явлениях современной жизни. Человек, уверенный в том, что чип вмонтирован в жировую клетчатку, бог все видит, видеокамеры повсюду, а спецслужбы - наблюдают, будет вести себя в точности так же, как и киногерой, который абсолютно точно знает, что все его действия, - и даже размышления, - фиксируют на пленку. И отбирают потом лучшие или, наоборот, худшие дубли. 

Вопрос же в том, как меняется от этого в лучшую сторону природа человека? Сам ли он пришел к выводам о морали-нравственности (и прочей такой "лабуде") или же попросту лучше других осведомлен о реальной ситуации, текущих технических возможностях контроля, в рамках которых он неотличим от человека действительно морального и действительно служащего высоким идеалам? 

Думается, что нет. Предполагается обратное. Выглядеть все это со стороны будет благостно - но ведь на это и расчет. Человек типа с большой буквы и все такое. Но по настоящему греться и переться такая особь будет все от того же, что и его многочисленные собратья по первобытным джунглям.

Естественно все это? Все такие? Нуда-нуда. Тогда себе это и скажите.

Все тайное, однако, становится явным. Это тоже своего рода контроль. Но уже отнюдь не технический. Поэтому можно сказать, что если очередной паталогоанатом становится культовым символом социума, вписывается в любовно воссозданный для него экзотический контекст и начинает давать оттуда мастер-классы - то это знак беды и распада. Значит, скоро предстоит проскочить нужный обществу поворот и начать жить в эпоху перемен. 

История повторяется. Причины влекут последствия. От чего тайком перлись, то и получили в явном виде. Заменив собственную интеллигенцию на эрзац-суррогаты, аккуратненько, - так, - изведя под корень всех своих чапаевых, имейте теперь удовольствие работать в офисах, больше похожих на крысятники, и учить своих детей в школах вперемешку со счастливыми потомками удачно написавших анонимку на соседей по коммуналке. Или же - вкусить неоспоримые прелести эмиграции. Во всем этом есть некая справедливость, пускай и не немедленная, а с запаздывающим лагом-периодом в сотню лет. Наступившая для тех, кто когда-то всерьез считал себя самым умным. Наступившая, как говорится, внезапно.

Есть некая историческая справедливость и в том, что хуже всех от таких перемен становится самим штирлицам, сталкивающимся, в результате, с целыми армиями клонов. Созданных по их образу и подобию. Берущих свое уже не умением, а просто числом. После чего, штирлицы могут считать себя свободными. Ибо за что боролись - на то и напоролись. Хотя хотели - как лучше. Лучше - себе. 

После чего, их можно даже и пожалеть. Числом написанных знаков. Почему нет? Вреда не будет. Метаться туда-обратно мастерски играть за белых вместо черных уже будет поздняк. А ничего другого такие люди-то ведь толком и не умеют. В силу своей основной специализации. Их главная предмета - абсолютная бесплодность в творческо-созидательном плане: во всем, что никак не связано с подставами для честных людей и предательством своих товарищей. Короче, жалко птичку. И ее яички.

К сожалению, а может и к счастью, идеи массовой культуры не живут долго. Они отвечают сиюминутному духу времени, просты и незатейливы - вроде закадрового голоса, вкрадчиво извлекающего несложное резюме-мораль из просмотренного для тех, кто не понял. Рано или поздно, пленка в старинном кинескопе заканчивается. Зрители расходятся - платить за ипотеку. А в зале - начинают убирать мусор.