Archetypos vulgaris

 

Вдохновение есть расположение души к живому приятию впечатлений, 
следовательно, к быстрому соображению понятий, 
что и способствует объяснению оных 

Александр Пушкин

Феномен мемов тесно связан с эмоциями. Передающимися, например, путем заразительного подражания – так, как это описано в социальной психологии. Подобная эмоция “притягивает” себе подобную, что видно на примере смайлика. Комбинация знаков ;-) напоминает улыбку и провоцирует ответную – если не улыбку в явном виде, то, хотя бы, мимолетное повышение настроения. Пускай малое и практически незаметное. Над чем мы улыбаемся и чему тихо радуемся про себя – неизвестно. Как, впрочем, не можем осознать и то, почему начинаем зевать после того, как увидим зевающего. Дело в том, что смайлик становится мемом лишь в составе текста, который комментирует. Без него же он указывает, скорее, сам на себя, а точнее – на некую архетипическую улыбку, вроде улыбки Чеширского Кота. 

“Классический” смайлик прижился настолько, что при виде “неоткрытой” круглой скобки, современный человек часто начинает искать в тексте то, над чем подшучивает его собеседник. Остальные виды смайликов не прижились, остались в рамках субкультуры подростков.

Смайлик типа “))” или “:(” можно с равным успехом попытаться отнести к иконическим знакам, знакам-указателям или знакам-символам. Для чего отыщется достаточно аргументов - в каждом случае. В утилитарно-прагматическом плане, нам будет проще расширить классификацию на архетипические знаки. Знаки-архетипы считываются подсознательно, способны вызывать эмоции в обход сознательного контроля, притом, что их семантическая часть несущественна. Частным случаем которых и являются эмотиконы.

По своему формату, знаки-архетипы могут быть не только символами-иероглифами, но и иконическими знаками, что бывает гораздо чаще. Так, одним из наиболее популярных “героев” интернет-мемов является кошка. Которую дальше будем называть также – кот: ибо короче. Рисунки, видео и фотографии котов, запечатлевшие лучшие моменты их жизни, способны вызвать ми-ми-ми-чувство умиления чем-то детским. Кстати, в ответ на жалостивое ми-ми-ми некоторые домашние кошки реагируют так: сначала подходят к вам со своей неусыпной тревогой о явно нуждающихся, где-то, в их заботе котятах. Потом – начинают вежливо кусать так, чтобы вы перестали баловаться и бередить всуе материнские инстинкты. Котята, кошки и коты имеют в своем облике что-то детское. Неосознанная ассоциация (коты - это дети) возникает, видимо, у многих.

Свою ложку дегтя в трогательные детские игры вносят этологи. Которые полагают, что еще на этаж ниже подсознательного зарыт архетипический страх перед хищником, убежать от которого было практически невозможно. Этот инстинктивный страх не осознается как страх вообще. Но заставляет нас уделять всему, что исходит от котов, повышенное, непропорциональное их сегодняшней роли данного друга человека, внимание. Домашний кот средней пушистости, в интеллигентной семье, принимаемый ежедневно в больших дозах - незаметным образом восполняет дефицит, который кому-то из ее членов пришлось бы возмещать периодическим просмотром ужастиков. Если только вы не начитались многотомных догадок этологов, то кот для вас, это знак указывающий сам на себя же. Скажем, уже всю правду - коты вообще мало в ком нуждаются, в нас - особенно. Однако, подобно эмотикону, они способны украсить одним только фактом личного присутствия любое коммунити. Если же они еще и исполнят чего-то на музыкальных инструментах, то восторгам нашим не будет конца. 

Насколько мала вероятность того, что от кота исходит смертельная угроза, настолько же высока цена вопроса насчет жизни или немедленной смерти через пару-тройку долей секунды. Небольшая, но устойчиво воспроизводимая актуализация внимания получается перемножением двух факторов, удельный вес одного из которых стремится к нулю, а второго – к математической бесконечности. Сознательное отождествляет данное произведение с нулем, но для этого нужна доля секунды. Архетип же работает чуть быстрее. Ведь если бы это было не так, то осуществлять эти свои мыслительные операции отождествления было бы сегодня попросту бы некому. В результате и наигрывается некое о-малое. Как-то так.

Иконический знак кота с большими, круглыми “детскими” глазами, неявно актуализирует сразу два чувства – заботы о детях и страх перед хищником: видящим этими своими огромными глазищами ночью так же хорошо как и днем, атакующего быстрее, чем способен воспринять глаз, способного развить скорость под 100 км/час, вскарабкаться следом за жертвой на дерево, если она начнет искать на нем убежище. Кому нет преград на суше и на море – так это, пожалуй, коту. Догнать и уничтожить. Ничего лучше чем кот природа для этого не придумала. Просто мы от нее оторвались. Заточенные на пиковую эффективность машины сеющие смерть для пропитания стоящего на вершине пищевой цепочки, способны сегодня лишь ненадолго развлечь.

Некоторые виды крайне медлительных лемуров обладают гипертрофированными внешними признаками семейства кошачьих. Контраст между степенью подсознательно воспринимаемой гигантского масштаба угрозы и степенью осознания их абсолютной безобидности, делает их “смешными” еще до того, как лемур будет обыгран в составе очередного иконического мема с его участием. Лемур мил и смешон уже сам по себе. Мемы с участием детей, ведущих себя как бы взрослым образом, могут быть истолкованы как архетипические знаки похожим способом рассуждений.

Присутствие архетипического знака, добавляющего “нужные” эмоции, - это очень частое явление. Например, в архетипическом качестве могут быть истолкованы неестественно широко открытые глаза. Помимо этологии, тут нелишним будет поинтересоваться историей медиакультуры, сделав это вслед за Маршаллом (имя такое, а не звание) Маклюэном. Первые телеприемники для широких масс имели весьма несовершенный экран. Черно-белые пиксели которого приходилось, вдобавок, разглядывать через линзу, заполняемую водой. 

Газетная печать начала прошлого века имела те же проблемы. Ротопринт считался техническим новшеством. Грубое, зернистое черно-белое изображение делало непригодными для печати качественные снимки, передающие все 50 оттенков серого. Дешевый фотоаппарат и такая же фотопленка, безнадежно “заваливающие” куда-то не туда резкость и контрастность, уменьшали нагрузку на ретушера, обводившего фигуры людей по контуру и заново рисовавшего им черной тушью глаза и рот. Так, чтобы при печати они случайно не исчезли совсем.

Одним из первых политиков, вникнувших в технические тонкости медиа, стала Маргарет Тэтчер. Когда она приходила на митинг в излишне ярком, грубом, “контрастном” макияже, ей ставили это в упрек как плохой вкус. Она же неизменно парировала, что ей важнее те миллионы, которые увидят трансляцию собрания на голубом экране, чем те несколько сотен человек, которые данный митинг может собрать в зале. Лицо человека – зона особого внимания других людей. Мастерство игры в покер во многом обусловлено умением интуитивно догадываться о происходящем во внутреннем мире человека по деталям, которые ускользают от осознания.

Необычные, отличающиеся от среднестатистических, “говорящие” черты лица, яркий макияж органично переходящий в выразительную мимику, обогащенную деталями, вроде потрясенных неведомыми нам чувствами широко раскрытыми, выпученными от эмоционального напряжения глазами, невольно заставляют зрителя реконструировать полную картину происходящего с носителем эмоций, подсознательным образом предположить в чем они, скорее всего, могут заключаться и невольно заразиться тем, чего на самом деле могло и не быть.

Чисто технически обусловленным требованием к дикторам эпохи зари расцвета телевидения были, в частности, глаза, большие от природы. Ибо только они имели шанс “не провалиться” на отчаянно бликующем пузатом экране между черно-голубыми пикселами, каждый из которых был, вдобавок, увеличен линзой до “размеров собаки”. Некоторые, хотя отнюдь не все, связывают моду на женскую большеглазость именно с этим обстоятельством. Ведь первые ведущие телевидения автоматически становились, по совместительству, знаменитостями, звездами. Профессионалов учили, фактически, особого рода мимике и дикции, позволяющим вписаться в примитивные возможности телевещания того времени. Хотя этот, чисто технический аспект обучения доходил до сознания не всех обучаемых, многие из которых просто полагали – “так надо”.

Эдуард Хиль был мега-звездой советской эстрады и снимался на телевидении многократно. Однако меметические свойства случайно приобрел только один ролик с его участием. Отснятый, вроде-бы, в Швеции. На котором он заснят в респектабельном виде, одетым в новый заграничный костюм, делающий его похожим на вполне благополучного европейского “бюргера”. Певец явно находится в ударе и выдает на цветную пленку “Кодак” и оптику "Цейс" все то, чему его так долго учили в СССР. 

С приходом интернета, появилась техническая возможность воспроизвести запись на хорошем мониторе, без потери качества. Массовый эффект стал подобен тому воздействию, которое оказывал исполнитель на тех, кто видел его вблизи и “живьем”. На телезаписи исполнения другой его песни-невокализа “Человек из дома вышел” видно, как Э.Хиль ходит около столиков. За которыми сидят внимательные, подпевающие ему, сознательные советские зрители. Ничего неудержимо смешного в проходной песне нет. Знаменитого советского певца не заставляют разносить пиво жующей ресторанной публике, как это сделано в мультфильме из серии “Гриффины”. Однако зрителей “шкалит” по полной – они улыбаются, переглядываются, прикрывают лицо рукой. Некая искусственность творческих намерений певца им вполне очевидна, хотя причины ее - не всем присутствующим понятны до конца.

Гипер-выразительная манера певца, рассчитанная не на людей, а на советскую камеру, телеприемник “Горизонт” и пленку типа “Свема”, “колет” одного участника сего действа за другим. Профессионально работающий на камеру Хиль оставляет за собой штабеля "пробитых на хи-хи", чему-то сильно радующихся людей – и глубоко не факт, что его действительно выдающемуся таланту. Малой, но практически важной частью которого было умение соответствовать списку требований километровой длины. Подобные примеры можно отыскать в сети даже в начале 21 века: когда исполнитель 70-х вдруг, после долгого перерыва, выходит на современную сцену или педагог “старой школы” обучит “правильному” исполнению очередное юное дарование. В результате, мы имеем открытый эмоциональный смысл архетипического плана, способный предоставить свою оболочку любому не относящемуся к сути дела, случайному обстоятельству. Новейшая история учит нас и о том, что иногда можно просто выпучить глаза и погромче заорать, чтобы на следующий день проснуться знаменитым.

Безусловно архетипическими можно назвать знаки, апеллирующие к самым сильным человеческим инстинктам – размножения и самосохранения. Так, с незаслуживающим того вниманием обычные люди отсматривают киносцены с драками, как бы набираясь опыта выживания в подобных ситуациях. Притом, что в современном кинематографе они давно превратились из инструкций по спасению жизни в в балетную фантазию под бой барабанов. Что ничуть никому не мешает изучать их, как бы, ища в них что-то важное и интересное. Так, в последнее время от преследователей в фильмах все чаще стало принято убегать в т.ч. и по стенам. Это новая, такая, архетипическая мода. Из эпохи диких обезьян.

Фразы вроде “еду в Магадан” поднимают массу неконтролируемого эмоционального подтекста даже у российских подростков, которые как-то, но чувствуют, что за этим стоит то многое, понять которое до конца можно только родившись в нашей стране. И прожив в ней долго. Иностранцу же уловить эти моменты сложно. Чтобы как-то раскодировать данный знак, ему придется прочитать с карандашом в руках что-то вроде эпопеи писателя Солженицина. Иначе, есть риск попутать г.Магадан с чем-то вроде Франкфурта-на-Майне.

Иногда, сходного с архетипическим эффекта удается достичь через мелкие детали-артефакты давно прошедших эпох, за которыми чувствуется дыхание иной, огромной, по своему логичной и взаимосвязанной реальности, от которой сегодня почти ничего не осталось. Такой символ может неожиданно извлечь из небытия целый пласт, сознательная переработка которого заведомо превышает возможности человека. Притом, что непосредственно с этим он никогда не соприкасался, соответствующего жизненного опыта явно не имеет и причудливым образом дополняет то что было, тем что есть сейчас. Но зов “параллельной реальности”, манящей в свою глубину, все равно слышит, "вспоминает" о том, чего с ним не было.

Как-то смутно, но уловив базовые понятия весьма отдаленной от нас эпохи, или же "понятия" не столь отдаленной субкультуры, иногда бывает можно реконструировать недостающие моменты и фрагменты, о которых становится известно как бы "ниоткуда". Пожелтевшие страницы книг и газет, "высокий" шрифт, особенности стиля и словоупотребления, зернистость всегда слегка грубоватого, слегка расфокусированного изображения, характерные дефекты пленки, потрескивающий фоновый шум сыплющегося "песка", "пищащие" голоса и гипертрофированные манеры актеров, пытающихся усилить эмоциональные проявления и заразить ими зрителя несмотря на техническое несовершенство медиа - все это составляет фоновый "саунд", общий знаменатель, некий объединяющий самые разные произведения комплексный знак, которому невольно ищешь какой-то смысл и объяснение. Это символ времени, служащий, заодно, ориентиром, маркером виртуального культурного пространства. Так, СССР оставил нам некий причудливым образом сформированный придуманный мир, в пластах которого можно научиться ориентироваться, но которого не было в точности на самом деле. 

Похожего объединяющего, синкретического эффекта можно добиться искусственными приемами. Добавив, допустим, зеленого оттенка в каждый кадр, как, например, это сделано в "Матрице", делающего реальное чуть менее реальным, а виртуальное - более правдоподобным. В целом же, атмосфера культового кино не поддается фиксации средствами языка. Навигация по характерным архетипическим знакам реального или виртуального пространства, составляющим некую явную целостность, включается автоматически и моментально, крайне редко подвергается какому-то отдельному критическому осмыслению, ибо контролируется весьма древними участками головного и даже спинного мозга, мало зависит от того, что мы по этому поводу думаем или не думаем сознательно. Роль конкретного, “мужского” архетипического знака может выполнять любое оружие, черный плащ, фашистская униформа, “бандитский” прикид, блатные интонации, переход на КРИК и многое другое.

Умение ориентироваться в чужом, организованным по неведомым нам принципам культурном пространстве подобно поэтическому чувству поиска первобытно-примитивного ритма, рифмы, отражающей внешний по отношению к тексту, высший или, наоборот, низший порядок, дополнительно и крайне убедительно подтверждающий человеческому бессознательному верность сказанного, позволяющий восполнить утерянные или недосказанные фрагменты, навевающий невесть откуда взявшиеся эмоции и даже мысли, заставляющий слова и буквы внезапно прыгать с бумаги прямо к читателю на рекордные культурно-временные расстояния. Чуть тронутая ржавчиной пружинка распрямляется, очередной чертик выпрыгивает из табакерки, а читатель рефлекторно чуть не шарахается в сторону, чтобы случаем не попасть под копыта и колеса проезжающий мимо кареты с витиеватым вензелем на дверце. Поэзия утратила популярность, уступив место более технологически-продвинутым способам сделать тот же фокус-мокус. 

Упор на ритмически, - в такт со временем, - в рифму с темпом мышления спешащих по делам людей, организованную высокотехнологичную зрелищность, атрофирует воображение. Что становится самодостаточным источником генерации паразитарно-случайного характера смыслов, обильно политых густым эмоциональным сиропом. Приготовленным из архетипов, отснятых с точностью до чешуйки на спине тиранозавра. Так, одна нация, хронически сидящая на антидепрессантах, ухитряется привлекать к себе потоки гастарбайтеров, первые поколения которых ничего хорошего в чужой стране не ждет по определению. До какого именно года просуществует все это виртуальное медово-приманочное американское хозяйство - никому доподлинно неизвестно. Однако сходство с советским типом организации культурного процесса для отображения несуществующего стало разительным после того, как он прервался, канул в лету, действительно перестав существовать. Утащив с собой на дно свои кривые зеркала, и прихватив многих людей, главным занятием жизни которых было - уметь в них правильно отображаться.

Утащив, но не всех. Так, Бориса Гребенщикова миновала чаща сия. Хотя его нынешнюю популярность с прошлой не сравнить. Проникновенный голос исполнителя успешно заражал эмоциями, а жеванная, десятки раз перезаписанная магнитофонная пленка придавала ему особенный шарм, оттенок звучания откуда-то из другого измерения. Первый, явный, семантический слой, к которому советские люди были приучены привычно подбирать подтекст, методом а ля эзопов язык, в песнях Гребенщикова зачищен весьма тщательно. Его там попросту нет, но он легко образуется методом ассоциативной подмены одного слова другим. Прочтение его песен, соответственно, может быть самым разным. Ведь ассоциации у всех людей различные, индивидуальные. Да вот только так ли это? 

В стране несмолкающих радиоточек, 1-го & 5-го канала? Передовиц всевозможных газет-"правд", - каждая их которых правдой не является, но все равно на всех одна, - а также меметически-клонированной литературы советских писателей и прочего подобного, себе тождественного гомоморфным образом? Фишка в том, что перекрытие ассоциативного поля, необходимое для того, чтобы нишевая популярность среди людей, успешно восстанавливающих "в уме" правильный "субкультурный код", переросла в массовую - имелось тогда в наличии. Значит все предпосылки для чего-то очень когерентного - были налицо. 

Для формирования привычки к "потреблению" Б.Г. нужно время, инкубационнный период, требуемый для того, чтобы сознание слушателя освоилось, привыкло не только к ритмически повторяемой ассоциативной замене (1 или 2 слово на строку), но и к ритмически повторяемому, весьма схожему типу мыслительных операций, которые потом надо совершить для того, чтобы извлечь из текста смысл. Подстановка - решение уравнения, подстановка-решение... 

Причем уравнение это нередко одно и то же, что весьма упрощает осмысление текстов и даже позволяет иногда заглянуть за линию горизонта событий - вычислить в уме очередной икс и угадать то, что, скорее всего, последует дальше. Еще до того, как это будет пропето. Сарданапал? Надменный азиат? Замените Азию на Грузию, и дальше пойдет легко. Почувствуете себя очень умным. Хотя, и другие варианты тоже возможны. Что заставляет искать в темной комнате отсутствующего там черного кота. "Мне кажется, нам не уйти далеко, Похоже, что мы взаперти. У каждого есть свой город и дом, И мы пойманы в этой сети," - не иначе ведь, как про сетевую лингвистику поет. Ну что за зарраза такая.

Записанный на пленку исполнитель как бы заглядывает всеведущим оком в то, что вы сейчас, втайне от других, подумали, и поет именно вот именно то самое, сокровенное. Что не только приятным образом упрощает работу мозга, но и убеждает в том, что у происходящего есть некий налет сакральности. С еле уловимым привкусом фаст-фуда, шведского стола конфессий и прочих, тоже, естественно, возможных ориентаций. В виртуальном пространстве поэзии. 

Приятная согласованность сознательного с эмоциональным, служащим окончательным критерием истины - это, конечно же, не просто так. Тут конечно же не обошлось. Без быстрых, талантливых мозгов и инженерного образования.

Архетипические знаки имеет смысл выделить в дополнительную, отдельную категорию по чисто практическим причинам. Во-первых, они существенны для декодировки комплексного знака. Во-вторых, архетипические знаки практически не поддаются анализу компьютерными методами. И требуют участия специалистов из самых разных отраслей знаний, преимущественно – гуманитарных. Как-то: экспертов по социальной психологии, этологии, психоанализу, медиакультуре, а также постоянно проживающих в стране носителей языка, филологов и много кого еще.

Так, кот как архетипический код может “прикрепиться” к любому мессиджу, выполняя в его составе роль эмоционального “движка” или скрипта, вызывающего рационально необъяснимый интерес, мгновенную, но неуловимую реакцию оживления и активизации. Построив классификацию мемов вокруг несущественного признака - семантического значения архетипического знака, - мы получим, по результатам семантического анализа, гору мусорных данных на выходе, дисперсию гигантского размера. Что будет обусловлено лишь ошибкой классификации. Ведь страшнее кошки – зверя нет. Это, пожалуй, максимум того, что можно выжать из кота методами не компьютерного, а чисто всенародного осознания архетипического феномена.

Трудоемкие в воспроизведении архетипические знаки исчезли из регулярного, основного способа человеческой коммуникации в ходе эволюции, вектором которой является повышение эффективности. Она определяется не только размером головного мозга, но и тем, на что его ресурс, преимущественно, расходуется. В частности, тем, от чего, от каких регулярно исполняемых затратных операций он откажется.