Анатомия коммунизма

Темы сходства Воланда и Ленина касаться не будем

Андрей Кураев


Взять развитой социализм, добавить товаров народного потребления и убавить цензуры. Примерно таким, с точностью до гаджетов, - вроде работающих социальных лифтов, - будет рецепт приготовления увлекательного мира bourgeois bohemians 
("технической", а точнее - культурно-экономической интеллигенции), описанного Дэвидом Бруксом в книге Бобо в раю: откуда берется новая элита. Элита, упомянутая в заголовке, лишний раз напоминает о том факте, что коммунизм в его классическом формате "для всех" - невозможен. Тем не менее, описание субкультуры живущих по формуле от каждого по способностям, каждому - по потребностям, тоже интересно. Поскольку, с точностью до уже упомянутых, несущественных мелочей и различий, релевантно интересующей нас здесь "коммунистической" теме.

Сразу подчеркнем, что попробовать сделать такое, качественно исполненное, подходящее для наших дальнейших целей описание, можно только находясь за скобками субкультуры богемной буржуазии, к реальной жизни которой оно будет иметь примерно такое же отношение, как роман б.Стругацких "Полдень, ХХII век" к жизни трудящихся при социализме, или "Понедельник начинается в субботу" - к реалиям труда и быта научных сотрудников. В противном случае - с роковой неизбежностью выйдет очередная депрессивная бодрияровская чернуха, нам здесь конкретно не интересная. Нужный нам тут другой, "коммунистический" писатель должен искренне любить предмет своего описания настоящим образом, скорее - маскировать, нежели чем вымучивать из себя эту любовь антидепрессантами как Бодрияр в книжке про Америку.

Автор книги про бобо вроде бы изучает анатомию продвинутого по своим качественным и количественным параметрам потребления изнутри, но смотрит на природу вещей со внешней их стороны. Он не столько описывает то, что с ним происходит, сколько предвкушает, предугадывает то, что ему еще только предстоит. В чем и состоит сакрально-мотивирующая автора основа данного художественного произведения. По внутренней же, действительно хорошо известной ему части, Бруксу лучше всего удается раскрытие глубокой душевной драмы интеллектуала, уже ставшего рукопожатным с миллиардерами, но еще живущим на пару штук баксов в месяц. Остающихся после того как. 

Надкусить - уже дали, поесть - еще нет. По усам текло, в рот - не попало. Цены уже помню наизусть, а денег - все еще не накопил. Все, что уже имею - ничто, по сравнению с тем, что имеют другие. В данной поверхностной манере а ля голодный прохожий, бредущий мимо фешенебельного ресторана, в книге идет анатомический разбор-анализ деталей потребления жизни преуспевающего американского креативного класса, стоящего на пороге 21 века. По факту, 80% книги - это достаточно ядерная, убийственно смешная сатира на богемно-буржуазный стиль. Тяготеющая к Марку Твену. Но в конце каждой главы автор спохватывается и вымучивает из себя пару страничек на предмет: на самом-то деле, как же это все (едко им высмеянное) - нужно, прекрасно и хорошо. По той единственной причине, что нету ничего другого получше. 

Все это понятно с ясностью абсолюта - здесь, на этих крайних страничках глав, амбивалентности у автора не наблюдается. Получается, что автор критикуя, любит, а любя - критикует. Мол, зелен виноград и все такое, но - не более того. Главный недостаток богемно-буржуазного потребления, получается, в том, что подходящего по всем параметрам, полного политкорректной иронии и осторожной самоиронии автора к нему пока что не подпускают во весь рост. По виду он циник, по сути - романтик-мечтатель. По-настоящему его волнует лишь одно - он пока за бортом, он еще не вскарабкался на потребительский корабль до конца.

Завершающие страницы книги проникнуты еще и искренней тревогой насчет того, что, так потребляя, можно расслабиться и утратить высокие качества типа национальной пассионарности и глобальной ответственности за судьбу остального мира. Бремя которой настырно норовят разделить с США другие страны типа Китай. В итоге, можно будет добраться до шведского стола богемно-буржуазного потребления тогда, когда на нем останутся лишь объедки и грязные тарелки. Жаба душит, это - печально.

Более поздний Брукс как писатель, которого понесло в дебри нейрофизиологии и к детям цвета типа индиго, гораздо менее интересен, чем тот, зафиксированный в книге про бобо, автор-дилетант, который стоял на пороге века перед наметившейся лично перед ним перспективой отборно-первосортного потребления в креативно-коммунистическом формате. От критики которого он, вроде бы, удержаться не может, но тот факт, что перспектива данного способа потреблять его манит - чувствуется со всей заразительной несомненностью, прописан между строк так, что не вырубишь горным ледорубом с иновационно-пластмассовой ручкой, защищающей кисть руки от излишней тряски.

Именно такой "воспевающий критик" нам здесь и нужен для иллюстрации тезиса о том, что без такого вот, эмоционально вовлеченного наблюдателя, никакое общество потребления невозможно. Очередная партия таких зрителей - топливо для его работы. Построение данного типа общества - это и есть настоящая, непритворная, архетипической силы и настоятельности цель всех теоретически-мыслимых коммунистических революций, буржуазных пертурбаций, национальных движений и прочих затейливых по виду с формой реформаций-трансформаций. Ибо всякое древо познается по плодам его.

Подобно мему-медиавирусу, общество потребления должно вызывать массовые эмоции, причем - любые. Его жизненный цикл вполне описывается графиком, характерным для распространения мемов по сети интернет, с поправкой на то, что характерным временем будет не 1 год, а 100 лет. 

Критика с сатирой по поводу общества потребления, не только - подходят, но еще и - как раз кстати. Ибо они - эмотивны. А эмоции - в дефиците. Эмоции превратятся в мотивацию, мотивация - в действия, действия приведут к дальнейшему, излишне-мусорному, чрезмерно-ускоренному росту ВВП, а значит, повысят устойчивость экономической системы за счет роста чисто внешней ее привлекательности. Залогом чему является умение этой системы занять людей, отвлечь их погремушками и отвратить от иных занятий, с существованием системы вообще никак не связанных. 

Следствием данного зловещего умения является то, что в наши дни путь, по которому прошло до конца великое множество религиозных деятелей минувших эпох, стал непролазно-недоступен для подавляющего большинства хронически грязнущих в социальном современных людей - вне зависимости от их интеллекта, уровня образования, этических или религиозных убеждений и установок. 

Поголовная инфантильность, в частности, выражается в том, что актуальными являются вопросы типа если я веду себя правильно, то почему бог не делает того, чего мне хочется? - которые во времена оны подробно разбирали наизусть и под розги в первом же классе церковно-приходской школы. С теми, кому повезло туда попасть. 

Хотя, конечно. Если посмотреть свежим взглядом современного человека, то он, получается: пропил всю положенную ему целебную святую воду, отстоял все молебны, отписал все записочки, отзажигал все свечки. А потребительского эффекта - нет. Условия страхового контракта - явно нарушены. Это - очевидно. 

Это называется - обман потребителей. Сначала уголки губ добросовестного покупателя, не нашедшего в супермаркете товара на привычном месте, недоуменно ползут вниз. Ведь рука-то - уже протянута! А услуга не оказана! Его там нет! Он еще не верит, что и такое тоже возможно. Потом, убедившись, что товара все-таки нет, он начинает грозно орать. Типа что это еще такое? За новости! Он горько разочарован. В самом светлом и лучшем. Вызовите мерчандайзера. Заберите обратно карту лояльности. 

Проблему защиты потребителей религиозных услуг будет сложно решить до тех пор, пока торгующие в храме не начнут пробивать чека - как это и положено в любом магазине. Пока же они крутят неучтенку, то с них - и взятки гладки.

Истина в том, что Бог есть любовь? Ну да. Разумеется. Он и обязан нас любить. Сам же - должен, наверное, чувствовать себя лишним в семье ребенком, которому понадарили множество дорогих, покрытых сусальным золотом подарков, на которого потратили массу времени, но "любят" - лишь тогда и за то, когда он не обманывает возложенных надежд, окупает свою себестоимость. То, что это никакая не религия, а попросту - смешно, никогда не придет в голову достойному сыну своего настоящего отца - общества потребления.

Желание согласиться с текущими коллективными ценностями, обусловленное тем, что это выгодно, лестно и приятно, влечет за собой то, что ценности эти окажутся заведомо индивидуально-неправильными. Насыщение же чисто физической, минимально-необходимой стороной потребления наступает достаточно быстро. Потребляемые факты и артефакты трансформируются в символы, оцениваемые по множеству шкал и параметров, конвертирующиеся друг в друга по весьма затейливо эволюционирующим правилам, во все ускоряющемся темпе. Социальное время стрессов и страстей мчится все быстрей. В какой-то точке происходит отрыв от очередных по счету, "вечных" wasp-ценностей, которые до этого момента играли в мире социальном роль вроде той, что играют в мире физического законы природы. 

Лишенное прежней опоры на нечто "незыблемое", сознание потребителя-обывателя начинает "скользить", что приводит теоретически счастливых владельцев продвинутой символики - к ускоренной амортизации, к быстрому эмоциональному "истиранию". И Брукс, дорвавшийся-таки до своей вожделенной кормушки, быстро становится уже не тот.

Система потребительских координат начинает двигаться со скоростью быстрее, чем она измеряет. Выработка целостного мировоззрения становится занятием, по затратам сродни  с бесконечной пересборкой всей конструкции от архетипического уровня. Выше, чем пара когнитивных этажей, на таком фундаменте никак не построить. Но даже это сооружение выглядит шикарно по контрасту с теми, кто живет в землянках или в пустых картонных коробках от холодильника. 

Эмоции становятся дефицитом. Общество потребления с неизбежностью становится истероидно-театральным, поскольку главную эмоциональную работу по его поддержанию несут, тащут на себе уже не исчерпавшие себя владельцы престижной потребительской символики, а зрители-неофиты типа Брукс-первоначальный, только еще жаждущие ее заполучить. Конечной точкой всей интеллектуальности и критичности последних является вопрос - а что другое, помимо потребления, вы можете предложить нам взамен? "Когда мыслители и художники уходят из буржуазной юдоли, с ее устаревшими правилами и приличиями, чтобы жить отдельно в мире искусства, идей и духа, новые замыслы льются рекой," - вот это можете нам предложить, да? Чтобы мы прудили за вас замыслами, а вы этим пользовались забесплатно? Как Детгиз сказками Пушкина?

Не будучи в силах найти какой-то другой, вполне устраивающий ответ на вышеобозначенный вопрос, очередной продвинуто-прогрессивный, - вроде бы все понимающий насчет монетизации рая, - интеллектуал начинает нарезать круги вокруг символической медиа-вышки не хуже, чем это делают зомби в экранизации по роману Стивена Кинга Cell. Под ширмой критики такого интеллектуала скрывается стремление обобщить, выявить новые социальные законы - вроде выведения длины среднего радиуса для нелоховского бега по такому замкнутого кругу с надлежащей скоростью.

Тщательно замаскированное или предельным образом открытое стремление потреблять не хуже, а гораздо лучше всех прочих-остальных, роднит коммунизм с капитализмом, делает их обоих - неразличимыми в самом главном, объединяет в единый капи-мунизм, а людей - превращает в элементную базу для построения на их основе более сложных коллективных конфигураций, способных проявлять новые, самостоятельные черты, роднящие эти коллективные образования с живыми организмами. Примитивно устроенные общественные системы тупо репрессируют своих оппонентов, продвинутое в этом плане общество потребления - доплачивает своим критикам-лейкоцитам с той целью, чтобы они не дай бог про него не забыли его эмоционально всколыхнуть, написать про него еще разок, но так, чтоб только живо и остроумно. Каждое лыко идет в строку, любой экзотический продукт или идея - отыщут там своего потребителя или даже покупателя. Тов. Троцкий - родился не там и не тогда, и в этом его проблема.

Если вдуматься, то нет ничего более убедительного, чем комплимент, оформленный в духе язвительной сатиры. Способной создать комфортный фон вроде грозного рокота волн, подчеркивающих уют от потрескивающих в камине дров. Подобным же образом, бойкая и эмотивная критика общества потребления есть наилучший способ его обуючивания и укрепления, стимулирующий его к постоянному самообновлению. Ведь правда в том, что общество потребления также смертельно скучно, как все бессмысленное или же "интересное", но не больше, чем устройство пылесоса. 

Критиковать общество символического обмена всерьез - это всерьез стремиться куда-то в направлении к первобытно-общинному строю по бодрияровскому принципу: давайте отречемся от слов-симулякров и перейдем к исконно-доподлинному указующему мычанию. Искренняя цельность которого с одновременным мотанием головы в сторону очередного вожделения никаких сомнений вызывать уже не будет. Уже только потому, что и сомневаться тогда будет некому. Слово симулякр - это тоже, кстати, симулякр, поскольку указывает на знак, который указывает на знак, который... короче - дальше все "в периоде": долго, плохо и очень запутанно.

Нет также большого смысла столь же долго и запутанно рассуждать насчет мнимой коррозии морально-этических ценностей отдельных людей или "народов-богоносцев", вроде вассально-феодального патриотизма, только и способного открыть дорогу к наследственно-пожизненной кормушке и пр. Не стоит про это рассуждать по той лишь одной причине, что в эпоху потребительского постмодерна слетела мнимая словесная шелуха, прикрывающая действительность на манер фигового листа. Архетипы меняются медленно, поэтому гораздо вернее будет сказать, адресуясь к типичному потребителю, что-то вроде - каким ты был, орел степной, таким ты и остался. Будь ты хоть революционер пламенный, хоть вассал преданный - знаменатель у всех у вас един и находится он всегда внизу, в районе брюха и ниже пояса.

Сегодня отпала даже нужда в массированной сказочной обработке сознания крепостных комсомольцев-добровольцев, которым надлежит отправиться на фронты какой-нибудь очередной по счету великой войны. Ведь героев, желающих отдать свою жизнь обществу символического потребления, стало столько, что грин-карт на всех давно не хватает. Осталось лишь осознать данный вид стремления в виде основополагающей сопоставительной морально-этической ценности. И можно будет бодро двигаться дальше к зияющим высотам развитых капиталистических коммунизмов, любовно обрисованным Бруксом и обезображенным Бодрийяром. 

Постмодерн-экономикс воспринимается двояко: в лучезарно-рассветных тонах - теми, кто в нее только вступает, и в багрово-закатных - теми аборигенами, что успели пресытиться всем этим самоублажающим постмодернистским круговерчением типа каждый потребляет как он хочет.

Итак, коммунизм, наступление которого столько раз сулили всем советским гражданам, все-таки наступил. Правда - не для всех. Не совсем - коммунизм. И - не для советских. Но зато - уже. Если же отбросить подобного рода детали, резюме тут может быть одно - какая же гадость, оказывается, была вся эта ваша заливная рыба. Карл.

К такому выводу можно стало прийти только благодаря тому, что стало возможным исследовать анатомические детали такой эфемерно-мечтательной субстанции как коммунизм или, хотя бы, чего-то на него очень похожего. Ведь советская пропаганда позиционировала его как нечто, что никак не может разочаровать, наступит обязательно, автоматически, по итогам трудной борьбы со списком бесчисленных проблем вроде побед в войне и выполнения не менее победоносного плана по выплавке чугуна. Или же, сразу после рекордсменской сдачи мяса с костями - такой, чтобы непременно обогнать Америку. То, что весь этот холестерин обязательно съедят, радостно сгложут прям с кости - при этом даже не обсуждалось. А детальное изложение того, что нас ждет, подменялось длинным списком проблем, которые наступлению этого самого "непонятно чего" - мешают.

Проблемы, особенно безотлагательные - это конструктивно, поскольку необходимость их решения задает оценочный вектор полезности, не зависящий от того, нравится что-то кому-то или нет. Материальное изобилие а ля коммунизм запускает обратный процесс, в рамках которого даже те знаки, которые символизируют бесспорные достижения предыдущих поколений, подвергаются деабстрактизации с чисто развлекательными целями, начинают использоваться на манер брендов, служат целям компенсации нарастающего дефицита эмоций - подобно тому, как в блокадном Ленинграде топили печки-буржуйки антикварной мебелью, чтобы хоть немного согреться.

Ценность построения коммунистического общества поначалу представлялась столь же ясной, что и ценность отдыха для бегуна в конце марафона. По мере приближения к переливающемуся на горизонте всеми цветами радуги коммунистическому финишу, можно стало разглядеть, что целью забега было перенасыщенное и предельно скучное постмодернисткое потребление, беспорядочное, "креативное" метание ошалевших животно-инстинктивных потребностей, желающих исхитриться так, чтобы порадовать их обладателя еще хоть чем-нибудь. 

Коммунизм (после которого наступит... - что именно?) оказался на поверку очередной ширмой, отгораживающей человека от его, человеческих, а не чисто животного плана проблем и потребностей. Изучать коммунизм в деталях, почерпнутых из работ теоретиков - это все равно как разбирать подробности миража, дрожащего у заведомо недостижимой линии горизонта. Вся концептуальная ценность, практическая значимость, эмоциональная привлекательность и мотивирующая сила коммунизма заключалась, пожалуй, в том, что действуя советскими методами достичь его было в принципе невозможно. Насколько привлекательно выглядит кормушка для тех, кого к ней не подпускают, настолько же она отвращает тех, кто из этой кормушки имел несчастие объесться. 

Нет никаких сомнений, что неграмотному крепостному крестьянину, работающему в поле с сохой, барская игра на музыкальных инструментах представляется не иначе как райско-коммунистическое блаженство, как несомненно приятная цель, о достижении которой можно только мечтать. Однако еще более несомненно то, что за редкими исключениями, подтверждающими правило, никто из этих раскрепощенных и обученных крепостных музицировать не будет ни при каких жизненных обстоятельствах. Ибо изначальную потребность любым путем избавиться от изнурительного физического труда, легко перепутать с последующим, якобы неприменным стремлением к высокому, которое, на самом-то деле, культивируется лишь с тем же терпением, что есть у англичан, способных 300 лет добиваться того, чтобы трава на газоне не росла выше установленной для нее королевой высоты. 

Смысл здесь в том, что везде надо работать. Причем так, что пахать землю может показаться как раз-то и не худшим изо всех возможных вариантом. Все прочие истории про высокое и глубокое начинаются одинаково: с безудержного порыва куда-то вверх, где солнце и воздух, где легко и хорошо. И оканчиваются - тоже. Всплывает обычно то, что в таких случаях обычно всплывает. С единственной целью - украсить собой морской пейзаж, уныло колыхаясь на волнах туда-сюда, туда-сюда. Горькая правда: всплывать рожденный - летать не может. Потребительский коллективный невроз, по типу истероидного, похож на случаи истерии, описанные психоанализом. И точно так же объясним многовековым вытеснением из сознания людей того, чего они действительно желают, будучи рассмотренными в своей чисто животной ипостаси.

Пример СССР как нельзя лучше показал, что принудительные попытки поднять социуму коэффициент энцефализации, рассчитываемый как соотношение числа незанятых в экономическом процессе к общему количеству населения, ведет к проигрышу в экономическом соревновании с одновременной раскачкой социальной сферы сверх разумно-допустимых пределов. Обратный пример экономики постмодерна может продемонстрировать нам и вторую сторону "коммунистической" медали - показать: насколько бессмысленно-утомительным, удушливо-тупиковым может быть созданное "креативным классом", главным конечным интересом которого является персонально-семейное экономическое процветание. Квази-высокая идея о том, что набирающее обороты потребление является основой для роста ВВП, легко может быть переформулирована: экономика развивается за счет того, что раньше называли пошлостью и мещанством.

Заинтересованное участие в коммерческо-экономическом, культурно-экономическом, научно-экономическом или любом другом-экономическом процессе делает экономическую составляющую всегда присутствующий, само собой подразумеваемой, заложенной в аксиоматику на инстинктивно-архетипическом уровне. Сегодня уже нет серьезных сомнений, что выгодное рано или поздно объявят верным. Дурное дело - нехитрое. Так же делает и лягушка, которая способна разглядеть одни лишь двигающиеся предметы, ибо только они и верны как потенциально способствующие ее пропитанию. Истина, не отбрасывающая экономической тени, может стоять недвижно прямо в упор перед вами, но видна будет не она, а лишь пустая, быстротекучая постмодернистская ерунда, дающую пляску оттенков экономического сумрака на стене платоновской пещеры.

Даже такой продвинутый и необычный исследователь как Бодрийяр, не понимает действительной роли экономической компоненты, - хотя и много про нее пишет,  - ибо он скорее подразумевает ее, словно еще не пойманная рыба, которая уверенно полагает, что вокруг нее, естественно, вода и так будет всегда. Но не поняв экономический контекст постмодернизма, мы не заметим роли мемов, под личиной которых скрывается направленный, векторный коллективный когнитивный процесс, и придем ко скалярным бодрийяровским симулякрам, сутью которых является бессмысленный круговорот с целью круговорота. В полном подобии с тем, что целью коммунизма коммунизм же и является.

Коммунистическая концепция, задуманная как нечто долгосрочное и ведущее в туманную даль, оказалась несостоятельной. Безусловно, идея отнять фабрику у владельца и разделить прибыль между трудящимися способна мотивировать массы к тому, чтобы попробовать это сделать немедленно. Если этот грабеж можно красиво обозвать коммунизмом, то вообще шоколадно. Но вот что делать потом, когда продукт этой самой фабрики станет никому не нужен и делить станет нечего? Примерно тем же образом, перспектива роста материально-виртуального изобилия способна побудить к экономической активности человека, находящегося на подростковом этапе жизненного цикла. Вопрос лишь в том, чем он займет себя после, когда вырастет не только он, но и даже его дети со внуками, а все экономическое станет для него не особо актуально?

Практическая реализация идей социализма была сопряжена с запуском первоначального механизма естественного отбора людей, способных руководствоваться коллективными потребностями в ущерб индивидуальным, или, хотя бы, умеющих убедительно продемонстрировать это окружающим. В рамках экономики постмодерна тоже идет отбор, поскольку наиболее органично в ней себя чувствуют те, кто способен оставаться в тинейджерском состоянии до глубокой старости. Получается, что везде мы имеем дело с неким экономическим вектором, материально поощряющим одних и репресирующим других: нужными для социума здесь и сейчас качествами - не обладающих.

Коммунистическая идея неявно подразумевает снятие всех и всяческих противоречий, после чего начнется некое нескончаемое благоухающее процветание, предстающее пред утомленным трудом человека неким подобием рая на земле. В то время как движущей силой эволюции, без которой она прекращается, является сложная комбинация оппозиций на всех уровнях: индивидуального с коллективным, коллективного с материальными условиями физического мира, материального с виртуальным и т.д. Переосмысление симулякров в формате мемов дает общее представление о том, как такого рода оппозиции снимаются в ходе индивидуального и коллективного процессов, завязанных воедино развивающейся сетью коммуникаций - они постепенно устраняются, но лишь только для того, чтобы на смену им пришли новые противоречия, критерии отбора, метрики для сопоставления и пр.

Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю. Дайте одно только слово, на которое можно положиться, и вокруг него можно выстроить вселенную аки из зерна горушна. Проблема в том, что старые слова незаметно ветшают подобно предметам окружающего мира. Они перестают его отражать, начинают указывать лишь друг на друга. Обособившаяся от них всех реальность подменяется мусорным, быстро приходящим в негодность ВВП, добываемым трением одних экономических тел об другие. Слова, указывающие на вечные ценности, оказываются ценны лишь настолько, насколько они росту всей этой остывающей кучи мусора способствуют. 

Момент возникновения нового слова, пускай самого зряшного и ничтожного, это момент, когда неслышимо и невидимо содрогается вокруг все старое и отжившее. Это всегда - маленькое чудо, способное напомнить о том, с чего все началось и уверить в том, что все продолжится, даже если мы и не знаем - как именно. Если у занятия лингвистикой, - вдруг, - есть какая-то религиозная плана миссия, то она в том, чтобы уверить, суметь как-то убедить не себя, а Бога: Его дар не был напрасным. Библия - пересказ того, что было сказано и сделано, Слово - это то, что Бог сделал сам. Если вы хотите сказать простое спасибо за то, что нас одарили Словом - достаточно сходить в церковь. Лингвистика же нужна тем, кто хочет проделать остальную работу, поверх барьеров и конфессий. Работа эта - нужна никому и низачем конкретно, но сразу всем и очень. Нельзя понять то, что побуждает творца созидать, но можно посмотреть на то, что получилось - просто сидеть в углу и смотреть на картины.

Слово - это лучше, чем религия, это - слишком мало для того, чтобы назвать религией, это - значительно больше, чем любая религия: потому, что это не больше и не меньше - это как раз религия в точности и есть, потому, что это то, что было раньше религии и то, из чего она появилась. Соглашаться, не соглашаться, спорить до бесконечности с этим вы сможете, потом, но как это сделать, когда вы - немы? Нельзя оспорить то, что нужно для того, чтобы что-то оспорить. До начала всех времен - времени нет. Неоспоримая истина не может оспаривать сама себя. Истина - недостижима как и коммунизм в СССР, но лишь понимаемая в том плане, что истина - это конкретное, высказанное, выслушанное, написанное слово. Лжет не слово - лгут буквы, лжет бумага, лжет контекст. Высказанное человеком слово - ложь, слово же само по себе - нет. Понимание, поименование, перенаименование, переписывание другими словами здесь не требуется - ведь то же самое испытывает, наверное, ветка дерева, вынырнувшая, наконец, на свет божий из мешанины закрывающих ее ветвей и листьев, сразу и целиком.

Крайне непривычной для натертых до мозолей об борьбу кого-то с чем-то мозгов является мелькающая в них мысль о том, что ценность всей контекстно-рамочной конструкции в целом определяется, не тем, кто конкретно победит, а тем, чтобы одна неразрушающая систему оппозиция без особо долгих пауз на стагнацию и деградацию сменялась бы в ней на другую. Причем - так, чтобы каких-то искусственных усилий для этого прилагать не требовалось. Это отлично понимают организаторы футбольных матчей, но смутно - сами футболисты вместе с болельщиками, само название последних уже, как бы, намекает. 

И, как бы, не хотелось избежать здесь теологического плана выводов, детали насчет того что такое коммунизм и что будет вслед за ним, лучше искать не в украшенных характерными пятиугольными звездами фантазийных трудах классиков марксизма-ленинизма, а в последнем разделе библии, где описывается полная перезагрузка матрицы типа апокалипсис. Видимо, изучение появления слов из ниоткуда и из ничего, к таким аллюзиям и фигурам речи предрасполагает как профессиональная вредность. Слепящий свет весны от соприкосновения науки с религией намекает на то, что речь идет про науку фундаментальную, то есть - никому не нужную. Даром. К счастью.

Коммунизм - это окончание развития, упразднение абстрактного, последняя ступень лестницы, конец времени, "остановись мгновенье - ты прекрасно". Параллели коммунизм-христианство проводят довольно часто, хотя правильнее и точнее было бы сравнивать коммунизм с сектой, а национальные идеи, отгораживающие нацию от остального человечества - с ересью. Говоря чуть более приземленно, коммунизм есть болезнь коллективного, норовящего впасть в солипсическую спячку типа комы - видимо, в ее честь, мунизм весь этот, типа истерический материализм, так и называется. Что от нас - скрывали:)

В чисто дидактическом плане, "коммунистический" пример способен проиллюстрировать некоторые драматические, разительные отличия индивидуального и коллективного. На индивидуальном уровне может быть достигнуто понимание того, что построение коммунизма - суть химера пустая. Притом, что эта химера может просуществовать, распевая гимны о своем мнимом, химерическом бессмертии, развивая знамена, собирая собрания, устраивая пышные демонстрации - дольше, чем живет человек. Ее существование длят все те же люди, каждый из которых по отдельности вроде бы считает нечто иное, с коммунизмом никак не сообразное. 

Угроза коммунизму отнюдь не возникает за счет каких-то вредителей, врагов, шпионов, масонов, космополитов, хулиганов, диссидентов и диверсантов. Напротив, борясь за свое физическое существование, он щедро раздает уничижительно-уничтожительные имена - не только тем, кто действительно пытается с этим кощеем бессмертным как-то бороться, но и просто похож на того, кто данную попытку сможет когда-нибудь предпринять чисто теоретически. Он успешно вербует в свои ряды всех тех, кто под витиеватыми словесами, про всякое чистое-бескорыстное, сумел разглядеть свою совершенно конкретную личную выгоду и замаскировать ее - от себя же самого в том числе

Коммунисты обожали словесную борьбу с мещанством по той, одной только, самой главной причине, что суть их настоящей мотивации - это мещанство и есть. Других людей в обществе, провозглашающего на весь мир свои великолепные материалистические принципы, попросту нет и быть не может - всех прочих оно истребляет. В числе первых, коммунизм уничтожает тех недалеких романтиков, которые сначала действительно в него поверили, а потом увидели стремительно прибывающую "дельту" между теорией и практикой, и имели несчастье сказать вслух об этом - вместо того, чтобы начать тихой сапой и вместе со всеми ловить свой тайный-личный профит. Случайно уцелеть и как-то там почти всерьез полагаться на коммунистическую идеологию как на нечто, относящееся к жизни, мог только совсем уже очевидный, бесспорный, откровенный, канонический дурак типа Хрущев. Который тем самым весь этот коммунизм и погубил. Путем его провозглашения.

Всю эту лавочку может окончательно прикрыть только олимпиада экономический крах и ничто иное. Абсолютно бессмысленно бороться с коммунизмом, индивидуально разъясняя каждому то, что каждый и так прекрасно знает. Этим способом он не лечится, ибо коммунизм - это существенно коллективный эффект. Его бессмысленно и заведомо безрезультативно изучать с позиций индивидуального понимания: это хороший, убедительный пример того, как индивидуальное может соотносится с коллективным с точностью до наоборот, до мнимой, так сказать, единицы. К коммунизму не имеет прямого отношения то, предельно скучное, но хорошо понятное, что пишет его газета "Правда". Истинность или ложность концепции коммунизма или потребительского капитализма не релевантна тому, что актуально конкретному человеку на самом деле. Как, например, соотносятся опросы социологов с тем, что происходит? Задав бессмысленный вопрос - получим бессмысленный ответ. 

Убедить себя в том, что его в чем-то убедили, человек сможет всегда - так при чем же тогда его личные, индивидуальные убеждения, о которых он всегда способен поведать, причем еще лучше, чем те, кто его когда-то убеждали? Даже глубокое и добросовестное изучение индивидуального не дает никакой полезной информации, не привносит в жизнь ничего нового, не изменяет ее вообще никак, ни в какую сторону. Ну придете вы к каким-то там выводам, ну убедите в них своих коллег, разделят они с вами ваши новые убеждения, в журнал про них потом напишете - а дальше-то что? Почитаем-сошлемся-похлопаем. 

Изучать индивидуальное всегда легко и приятно - можно показать себя во всей красе. Проблема лишь в том, что это не тот объект, который следует изучать. Ведь на верхний, коллективный уровень транслируется только та, другая, противоположная декларируемой, настоящая правда, те действительные убеждения, которые мотивируют массы к действиям, образуют из декоративных слов и непритворных поступков коллективные знаки, а из них - характерные коллективные тексты, описывающие нечеловекочитаемо-эзоповым языком мнимую, больную реальность коммунистического потребительского зазеркалья.

Толпу рабоче-крестьянских "бруксов" эпизодически одолевают грошевые классово-национальные идейки, вся суть которых с роковой неизбежностью сводится к чему-то вроде кто с кем учился в одном классе и кого, следовательно, надлежит с животной серьезностью назначить директором клуба культуры завода серп и молот? Этот вопрос, был всегда сверхважен во все текущие времена и вдруг становился не интересен во все времена последующие. 

С величайшей торжественностью толпа присягает какому-нибудь новому правительству, забыв про все свои клятвы в адрес предыдущего - хотя были они как раз-то и о том, что никаких новых присяг она давать в своей жизни уже не будет. Действуя во вполне безумной, свойственной ей манере, ровно через год агрессивно-послушная биомасса обязательно начнет подводить итог всей этой своей великой и социалистической революции (с четным числом полу-оборотов вокруг социальной оси). Сейчас время для этого не настало, ведь счетчик на календаре должен обязательно показать какую-нибудь круглую дату, что и служит сигналом очередному утомительному фейверку общественной мысли. Увы, но никакой воср-юбилей типа 1917/2017 не поможет: идея о том, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется вообще никак, так пока и находится вне сферы досягаемости коллективного разума. 

Наблюдая за любым действующим коммунистическим правительством, нельзя увидеть ничего, помимо крайней степени деловитости и самоотверженной поглощенности процессом управления до чрезвычайности централизованной экономикой, малейшая ошибка в ходе которого имеет цену, исчисляемую милллиардами. Однако любая ротация на вершинах власти вытаскивает наружу очередную историю про мелких и пошлых до наипоследней степени людишек, вся деловитая важность которых служила исключительно декоративным целям. 

Так, история распада СССР не имеет никакого отношения к тому, о чем там проголосовали на всенародных референдумах. Это чисто гоголевская драма про то, как Иван Никифорович поссорился с Иван Иванычем, причем Иван Иванович не нашел ничего лучше, чем развалить страну, чтобы уесть-таки Ивана Никифоровича - сразу после чего Иван Иванович ушел с головой в "работу с документами", оторваться от которой ему уже так и не удалось.

Назвать всю эту бессмысленную циклическую тусовку историей тоже можно, но исключительно из вежливости. Хотя понятно, что происходит она строго в рамках социальной реальности, отделенной от остальной чем-то вроде озонового слоя - тончайшей линией, перерезать которую может лишь тот, кто подвесил. Просто даже слегка коснувшись ее, редко кто может потом воздержаться от ультимативных требований выполнить пятилетку за четыре года, обратить вспять сибирские реки, обрести очередную сверхважную идею национальную, немедленно защитить язык русский от погибели неминуемой, а себя самого - срочно поместить в бронированную потребительскую камеру.

Коррупция абстрактных понятий находит свое выражение в том, что безо всякого труда находятся миллионы причин, по которым следует заменить то, что есть на самом деле, на то, что правильно в чисто экономическом, сиюминутном контексте. Замена истинного на выгодное - неотъемлемая закономерность современного социума, подчиняющая себе в нем все сверху донизу. Можно сказать, что это основной закон, по которому живет любое неутопическое общество - базовый принцип, на основе которого происходит социальная самоорганизация. Глубоко интериоризированную, фундаментально укоренившуюся, абсолютно незаметную обладателю привычку "двоемыслить" можно найти у всех членов социума без исключения. Без усердной тренировки данного навыка, нечего и думать о том, чтобы преуспеть социально, притом, как и во всяком другом деле, в этом занятии находятся свои самородки, таланты и прочие "олимпийские чемпионы". 

Чисто теологический аспект такой натренированности - печален: приобретая подобного рода когнитивные привычки, человек незаметно для себя трансформируется отнюдь не в лучшую сторону. Чисто прагматический аспект изучения социума предполагает переход от стадии изучения того, что именно публично произнесенные слова означают и кому именно они могут быть выгодны чисто экономически, к тому, чтобы анализировать и научиться как-то прогнозировать их фактические, а не утопически-желаемые социальные последствия.


Первоисточники:

Михаил Восленский. Номенклатура
Виктор Пелевин. Любовь к трем цукербринам
Александр Секацкий. Последний виток прогресса
Эдвард Кастронова. Бегство в виртуальный мир
Полный расколбас, мультфильм. (Sausage Party, 
IMDb 
ID 1700841)
А. А. Фокин. «Потребительский» вариант восприятия коммунизма советским населением на рубеже 50–60-х годов.